Indefinite (definite) wrote,
Indefinite
definite

Category:

Чужие дневники

Подглядывать нехорошо. Читать чужие дневники - тоже нехорошо. Но есть два исключения. Первое, естественно, ЖЖ. А второе - дневники писателей. Если бы они не хотели, чтобы их дневники читали другие, они бы их уничтожили. А раз дневники целы, то их можно опубликовать. И, соответственно, прочитать.

У М.Волошина был весьма любопытный дневник. Полностью он был опубликован только в 1999 году, раньше не дозволяла цензура. Может быть, правильно не дозволяла, но что уж теперь. Напечатали. А мы можем почитать. Например, про то, как Волошин с женой жил у Вячеслава Иванова в его знаменитой Башне.

Из "Истории моей души"

Эпиграф: А.Аверченко. "Неизлечимые".

2 марта 1907 г.

Дома, Теперь 9 часов утра. Все спят. Я хожу по пустынной серой квартире, и мне кажется, что башня совсем опустела. Амори [Маргарита, жена Волошина] нет - она спит в комнате Лидии [жена Вячеслава Иванова]. Мне обидно и больно, как ребенку, что меня не встретили, меня не ждали. Мне хотелось бы видеть только ее, говорить только с ней. Мне чуждо здесь одному, и мне хочется уйти, и в то же время все меня привязывает и душа моя не может жить в ином месте. В душе у меня отречение и непреодолимая боль. Милая моя девочка, нежная зайка. Я сам должен толкнуть ее к окончательному шагу. "Нельзя жить в атмосфере страсти - привлекая и ничего не давая, сама не отдавая и не отпуская от себя. Или... или..."
То, что я не смел, не чувствовал права потребовать для себя, я должен потребовать для Вячеслава. И тогда... Ведь я никогда не мог ради себя отказаться от Амори, я ради нее, ради предутренней девственности, ради "запотевшего зеркала озер" отказывался. И если утреннее зеркало будет разбито и если я тогда полюблю ее, уже неотвратимо, как женщину...[...]

3 марта.

Вчера я приехал. Тоска моя прошла тотчас же, как только я увидел Аморю. В мою комнату вошла Лидия и удивилась, что я приехал. Я пошел тогда в ее комнату, где спала Аморя. Она уже встала и была в красном хитоне, который был мне чужд. Я не мог при Лидии ничего сказать ей, но когда мы ушли в нашу комнату, я почувствовал, что вся тоска моя снесена волной счастья. Я говорил ей, как вчера я отрекался от нее и отдавал ее. Пришла Лидия. Она говорила о том же вчера.
"Нельзя вносить насилия в эту область. У Маргариты есть своя стихия - нежность. Третий род любви".
Нежность... в этом слове для меня был исход. За чаем я рассказывал об лекции, об Москве.
Вячеслав был скептичен, резок, насмешлив. Что-то горело и жгло его. "Я тебя все-таки люблю. Не уважаю, но люблю. Конечно, я бы мог много пунктов для уважения найти".
После обеда был длинный разговор с мамой об ней самой. "Я чувствую, что я так могу дойти до самоубийства". Я говорил много и долго, упрекал ее в том, что у нее нет активного отношения к людям, ставил в пример Ольгу Михайловну Она была грустна, с тем страшным каменным лицом и каменным голосом, что появился у нее в последнее время. Я лег рано в постель, у меня был жар. Она сидела около меня, и лицо ее совсем преобразилось и оживилось.

Пришла Аморя. Тогда начался длинный разговор в постели. Я чувствовал рядом с собой это милое детское лицо, эти милые ласковые руки, в которых прохладное успокоение.
"Я буду покорной, Макс. Он мой учитель. Я пойду за ним всюду и исполню все, что он потребует, Макс. Макс, я тебя никогда так не любила, как теперь. Но я отдалась ему. Совсем отдалась. Понимаешь? Тебе больно? Мне не страшно тебе делать больно. Я гвоздь. Я и его распинаю, и тебя. Он, может быть, единственный человек, вполне человек. Он сразу живет на всех планах, одинаково сильно. Знаешь, когда он смотрел карточку Штейнера, он сказал: "Это специалист". Штейнер отказался от человеческого, а он нет. Он так же велик и остается человеком. Макс, он и твой путь. Ты отречешься от меня. Тебе будет больно. Но ты свой путь найдешь".
И она медленно крестила меня.
"Ведь ты меня родил такою, как я есть. Ты мне нашел меня. И я тебя после породила".
Я сказал: "Значит, ты уже больше никогда не будешь моей". Она вдруг опустила голову и заплакала. И я не мог отличить, плачет ли она или смеется. Мы долго целовали и крестили друг друга. Потом потушили лампу и заснули. Когда скрипнула дверь и вернулся Вячеслав, Аморя накинула шубу на рубашку и ушла. Я зажег лампу и стал читать. Мне не было ни грустно, ни радостно, Я был совершенно спокоен и равнодушен и с интересом читал о динозаврах. После она пришла. "Мы ужинали. Говорили о причастии". Потом мы заснули, и, засыпая, я вспоминал, как днем сквозь сон я слышал голос, который говорил басом: "Макс, пора", "Макс, вставай" - и не мог решить, кто из обитателей башни говорит это и, раскрыв глаза, узнал, что это кошка.

6 марта. Вторник.

Эти три дня я провел в смутном тумане лихорадки, насморка и острой боли горла. Все притупилось, и боль притупилась. Единственное, что я помню ярко, это астральное видение Вячеслава. [...]
Просыпаюсь поздно. Входит Аморя. "Я страшно устала. Не спала. От Лидии я ушла в 8 часов утра и была у него. Он был страшно взволнован. Он упрекал меня в малодушии, в трусости, в том, что у меня нет настоящей любви, что я не могу любить до конца. Он даже бил меня". [...]

Я вышел из комнаты и пошел к Вячеславу. Он спал. Я сел на постель, и, когда посмотрел на его милое, родное лицо, боль начала утихать. Я поцеловал его руку, лежавшую на одеяле, и, взяв за плечи, долго целовал его голову.
"Макс, ты не думай про меня дурно. Ничего, что не будет свято, я не сделаю (он сказал не это слово, но я не могу вспомнить его). Маргарита для меня цель, а не средство". И он говорил мне о своей первой жене, о разрыве с ней и о том, как после разрыва, уже возвращаясь в Россию, он снова сошелся с ней - спасительное падение. Потом он говорит об антиномиях, о том, что жизнь должна струиться непрерывными струями. Но я не слышу его слов. Я вижу его и чувствую странную сладость проходящей боли, чувствую, что ему я могу отдать Аморю. Лидия с нетерпением, с настойчивыми криками многократно зовет нас обедать.
[...]
Вечером приходят гости, Кузмин читает свою повесть "Картонный домик"*. Аморя спит в нашей комнате. Рядом с ней красные азалии. Я долго сижу над ней. Тихонько стучится Вячеслав. "Макс, почему ты ушел от нас?"
- Мне тяжело быть на людях. Мне тяжело видеть тебя издали. У меня рождается мнительность. Мне начинает казаться, что я лишний. Только вот так, когда я вижу твои глаза, я верю тебе, каждому слову твоему.
Потом я ухожу к себе тихонько, чтобы не разбудить Аморю, и пишу этот дневник. На моих веках сладость сна и слез, а в душе успокоение. Любить Вячеслава вместе с Аморей - это единственный путь. Любить вместе, требовать... но не быть далеким и скорбным свидетелем, как мама.

7 марта. Среда.

[...] Утром разговор с Вячеславом в его комнате.
"Да, в Маргарите нет ритма, она больна. Но этот ритм она должна найти внутри себя, в своей любви. Одно из двух - или ты мне доверяешь или не доверяешь?"
- Я доверяю тебе во всем, кроме здоровья.
Разговор был долгий. Но я чувствую отдаленность. Он доказывал убедительно, но слова не достигали до меня. Я подошел близко и взял его за руки, чтобы физически почувствовать интимность.
"В моей любви не было слов: мой, моя. Я отдал свое "я". Я принял ее в свое "я". Ты ее любишь, так прими и меня. Поэтому, когда я с тобой, лицом к лицу, я тебя люблю, как она. Радостно отдаю тебе ее - меня. Но когда ты говоришь о ней, как о третьем, мне невыносимо".
[...]
Потом разговор с Лидией.
"Я никогда не забуду той ночи, когда она пришла с Вячеславом в мою комнату. У Маргариты было такое лицо... Иоанны д'Арк. И Вячеслав был в упоении, говорил, что она обещает ему новую любовь. И мы с таким восторгом оба целовали ее ноги. Может, она изменит этому лицу, но я его не забуду. Это было одно мгновение. Но мгновение это - обет вечности. Я знаю теперь, что это возможно. Я не верила действительности, а теперь знаю, что это есть".

8 марта. Четверг.

Вчера вечером, когда я писал эти слова, Аморя была у Вячеслава в комнате. Я слушал каждый звук и думал - если они не разойдутся до утра, я буду сидеть так до утра. Щелкнула дверь Лидии:
"Вячеслав, я прихожу сказать тебе, что это бесчестно. Ты знаешь ведь, что Маргарите надо спать. Пожалуйста, не приходи ко мне. Я ложусь". Дверь захлопнулась. Молчание. Мне казалось, что прошло несколько часов, но, верно, это было несколько секунд. Аморя пришла спать. Мне надо было ей сказать очень много. Теперь я не мог говорить от радости, что вижу ее.
"Аморя, ну видишь... Я воплотился. Я теперь знаю боль. Я несколько дней тому назад знал только радость. А теперь все боль. Вся наша жизнь с тобой, все наше прошлое каждым мгновеньем своим во мне болит. Я уже чувствую, что теперь бы я не мог прийти в комнату к Вячеславу, когда ты там. Я бы сидел здесь всю ночь и мучился бы, и ждал".
Мы легли. Все прошло. Вячеслав пришел. Опять у меня был порыв любви к нему. Мы держались с ним за руки. Я чувствовал, что отдаю ему Аморю радостно и совсем. Я целовал его голову и его руки. Но он тоже целовал мою руку. И мне на мгновение сделалось страшно больно, точно он не хотел принять моего поцелуя. Но все это прошло, и мне было радостно и спокойно. С этим же радостным спокойствием я проснулся утром. Я делал гимнастику, обливался, чего я не делал во время болезни, и сосредоточивался. Все было ясно. Я спокойно мог видеть, как Аморя уходила из комнаты и возвращалась. Мне надо уехать, думал я. Я уеду в Италию на месяц. Теперь там весна. Потом я вернусь. Тогда все определится, все будет ясно. Я тогда приму Аморю уже по-новому. Но все это неожиданно оборвалось.
Мы говорили в комнате Лидии - все вчетвером. Лидия горячо упрекала Вячеслава в насильственности. Он сказал между прочим: "Я испытывал душу Маргариты". Я вдруг этого не вынес и сказал: "Я не могу допустить испытаний над человеческой душой". Но оказалось, что я это не сказал, а закричал, сжавши кулаки. Тогда Вячеслав сказал: "Я имею право, потому что взял его". Я выскочил из комнаты. Потом вернулся. Но уже не мог говорить. Весь день был проведен в сильнейшем волнении. Я долго, долго говорил Аморе о том, что все разрушилось. Когда она взошла в комнату откуда-то, я стал целовать ее руки и опустился, чтобы поцеловать ее ноги. С ней вдруг сделалась истерика. Она захохотала и упала на кресло. Я бросился за водой, но облил ее, вместо того чтобы дать ей напиться. "Уйди. Дай мне быть одной. Мне стыдно". Я отошел на другой конец комнаты и замкнул дверь на ключ. Подбежал Вячеслав. "Макс, отвори сейчас же". Я отворил. "Не подходи к ней". Он подбежал. "Что случилось?" - "Я не знаю. Мне казалось, что у меня что-то запуталось в ногах, что я падаю". - "Макс?" Я молчал. Мне не хотелось сказать ему, что я целовал ее ноги. Я ждал, чтобы он ушел. "Вы здесь совсем потеряли голову Макс, есть Божья правда. Я беру ключ от комнаты. А то Вы здесь замыкаетесь". Он взял ключ и вышел. Я в полном бешенстве бросился за ним. "Вячеслав, ты не смеешь". Но сразу остановился, вспомнив, что рядом в комнате Марк и Троцкий.
Он вернулся в комнату. "Ключ у меня в кармане, а со мной ты можешь делать, что хочешь". Ходил по комнате и говорил. Я расслышал только слова: "С психическими больными..."
Когда он ушел, также со мной началась истерика. Я горько плакал, по-детски. Подымал голову на Аморю и опять плакал. Я говорил бессвязные слова:
"Он мне хочет показать свою власть. Я не могу и не хочу бороться с этим, в этой области. Он теперь будет обращаться со мной, как с душевнобольным... Он обрывает меня. Он ненавидит меня. Я не хочу быть соперником... Аморя, это дурной сон. Мне кажется, что я сейчас проснусь, что, может, после Парижа ничего не было. Аморя, девочка моя".
А Аморя говорила: "Это я виновата, я не выдержала. И все сорвалось. Макс, как же случилось, что все было так хорошо... Макс, ведь ничто у тебя не отнято, Я люблю тебя больше, чем раньше". Мы долго плакали вместе. Потом успокоились.
"Да, Макс, вижу - ты прав - тебе надо уехать на время. Я не вынесу этого. Только поцелуй мне вот этот крест, что между нами всегда останется наше".
Мы оба поцеловали старинный крест. Перекрестили друг друга. Я положил ей руки на голову.
"Милая моя девочка. Благословляю тебя на любовь, на все, что бы ни случилось. Господь с тобой!"
Она поклонилась мне в ноги.
Мы вышли в коридор. Там стояли Вячеслав и Лидия.
"Макс, ты хочешь подать мне руку?" - Не только руку подать, но поцеловать хочу тебя.
Мы вдвоем ушли в мою комнату и долго говорили. Снова все, все прошло. Пришла Аморя и лежала между нами и говорила: "Дайте мне вот так отдохнуть между вас". Теперь Аморя снова в комнате Вячеслава, а Вячеслав будет ночевать у меня.

[И так далее. Можно цитировать еще, но все сводится к одному: ебал и плакал. Вот, разве что, еще пассажик.]

1909 год.

Вот лица и люди:

Сергей Сергеевич Позняков. Студент. Похож на покойного Мишу Свободина. «Мне 18 лет. Это мое единственное достоинство. Я русский дворянин. Мне нечего делать. Я стану тюремным начальником. Вы занимаетесь оккультизмом? Нет, я сам не читал, но мой брат очень много занимается».

«Правда, он прелестен?» — спрашивает Кузмин, когда мы едем на извозчике, и он сидит у него на коленях. Он пьянеет, вступает в спор по нелепым предметам. Говорит, как Миша Свободин. Фразы на разных языках и поет как он.

Чулков рассказывает: «Представь себе такую компанию: Сологуб, Блок, Чеботаревская, Вилькина, я и проститутка — новая подруга Блока. Вилькину соблазнили ею. Сперва она опасалась. Она сторонилась. Не решалась дотронуться до ее стакана — боялась заразиться. Потом начала целовать ее, влюбилась в нее. Это все в отдельном кабинете в «Квисисане». Потом отправились в меблированные комнаты... Ужасно, сперва все в одной. Там стояла большая кровать. Вилькина упала на нее и кричала: «Я лежала здесь, я лежала на этой кравати. Засвидетельствуйте все, что я лежала». И мы все свидетельствовали. Затем нас разделили на отдельные комнаты. Сологуб потребовал, чтобы получить долг Чеботаревской. Он должен был ее высечь. Мы с Вилькиной бежали в ужасе от этого разврата. Но все так и осталось неизвестным».

Вчера обед журналистов у Попова; я в первый раз присутствовал в жизни при таком сквернословии и словесном разврате. Затем уехал с Коломийцевым слушать его перевод «Тристана и Изольды».
[...]

Вот так они и жили. Не знаю, то ли жалеть их, то ли плеваться, то ли пальцем у виска крутить. Но такое это все знакомое ...
Subscribe

  • Проверка источников

    Есть широко распространенная байка про то, что Рита Райт-Ковалева в переводе «Над пропастью во ржи» перевела cheeseburger как «сырник». После этого…

  • Гиганты

    Из Википедии: Георгий Владимирович Вернадский (20 августа 1887 — 12 июня 1973) — русский и американский историк-евразиец, сын Владимира…

  • Гуляя по парку,

    ... можно наткнуться на удивительные вещи.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments