Indefinite (definite) wrote,
Indefinite
definite

Categories:

Чай с молоком

1. Вообще-то эту книгу читать нельзя. Потому что она состоит из глубоко личных писем и дневников, и мне кажется, что авторы вовсе не хотели, чтобы потом все это выносилось на публику. И тем более нельзя про нее писать, потому что нехорошо это - обсуждать личную жизнь посторонних людей. Единственное, что меня может как-то извинить, так это слово "роман" на обложке. Я смотрю на героев книги не как на живых людей, а как на вымышленных персонажей. Тем более, что сюжет там совершенно невероятный. Как в романе.

2. Это очень хорошая книга. Ее будет очень интересно читать всем, кому это вообще интересно. Есть очень хорошая рецензия.

Анатолий Вишневский. Перехваченные письма. М.: ОГИ, 2008.

События романа охватывают весь двадцатый век, при этом основной объем текста приходится на двадцатые - сороковые годы. Роман представляет собой отрывки из писем, дневников, воспоминаний основных персонажей, а также из документов и газет того времени. Основным стержнем сюжета является судьба главного героя - Николая Татищева.

Николай Татищев - сын ярославского губернатора, впоследствии начальника жандармского корпуса, расстрелянного в 1919 году. Сам Николай также провел много месяцев в тюрьме, после чего был освобожден по ходатайству Горького и поступил на службу в Красную армию. При первом удобном случае он перешел к белым и в конце концов обосновался в Париже. Там же, хотя и другими путями, оказались его мать и бабушка - обер-гофмейстрина Нарышкина.

Хотя образ Николая Татищева, представленный в романе, достаточно многогранен, в первую очередь внимание привлекает даже не событийная сторона его жизни, а внутренний мир, отношение к жизни, представления о должном и недолжном. Возможно, виной тому небольшой эпизод, рассказынный им в письме сестре, написанном после освобождения из тюрьмы и поступления на службу к красным:
"Я завел было ощенившуюся суку, чтобы иметь свежее молоко к утреннему чаю, и сперва все шло хорошо; но раз, когда я ее доил прямо в стакан с горячим чаем, она сорвалась с места, обварила задние ноги и теперь убегает, когда видит меня за две версты".

Тут, в общем, все кажется диким. И идея завести собаку для дойки, и метод добавления молока в чай, и интонация жизнерадостного идиотизма, с которой он это рассказывает. При этом речи о голоде нет, более того, в том же письме он зовет сестру к себе из голодного Петрограда, описывая прекрасные условия жизни в деревне. Честное слово, если бы он написал, что он ту суку съел от голода, вопросов бы не возникло, а вот так, из желания пить чай с молоком... При этом, напомню, пишет это потомственный аристократ, получивший прекрасное воспитание, совсем не мальчик (ему уже за двадцать).

Этот случай заставил более подробно вглядываться и в другие обстоятельства его жизни. Вот что пишет в 1926 году в своем дневнике его бабушка: Николай "не в состоянии ей <матери> помочь, у него самого ничего нет. Если хочешь обеспечить себя, надо работать, а это то, чего он не умеет. Он учится художественной резьбе по металлу и получает небольшую плату - в виде временной помощи". Хотя бабушке уже далеко за восемьдесят, и она всю свою жизнь провела фрейлиной при дворе императрицы, кое-что о жизни она понимает. И очень переживает за непутевого тридцатилетнего внука: "Сейчас не время заниматься самообразованием и предаваться нытью, которое ни к чему не ведет. Надо жить и обеспечить жизнь тем, кто от нас зависит. Если он смирится с тем, что его жена одна будет заботиться о хлебе насущном, не станет искать полезных связей и увязнет в более или менее интеллектуальной болтовне, он окажется за бортом жизни и со временем ему будет все труднее найти работу. Он станет обузой самому себе. Сейчас, пока он молод, он вызывает интерес, к нему присматриваются. Но пройдет немного времени, и от него потребуют большего - осуществления своего призвания и прочного положения в жизни. Ничто так не отвращает, как постоянное нытье, и я даже опасаюсь, что это может поставить под угрозу прочность их семьи".

Как видим, в Николая к этому времени появилась семья. Появилась она уже давно, он женился на медсестре Софье, которая выхаживала его после ранения, и у них есть маленький сын Дмитрий. Но к началу 30-х годов семья уже распалась, сын жил с матерью, а Николай, так и не получив профессию, проводил время в окололитературных кругах русской эмиграции. Именно там он познакомился с Борисом Поплавским и его подругой Диной Шрайбман.

Образ Поплавского довольно неожиданный, у него нет ничего общего с распространенными клише о вечно тоскующих о родине эмигрантах. Больше всего Поплавский напоминает Эдичку Лимонова - как образом жизни, так и стилем. Вот, к примеру, почти наугад выбранный кусок из его дневников:

"Из записей июля 1930.
В понедельник с утра дождь, светлая прогулка с Заковичем через весь город. Заходили в несколько церквей. Он ищет утешения в религии, светлый мальчик. Боже, сохрани его для себя.
Потом редакция, тревога о Современных Записках. Иванов ругал мои стихи. Шел в закате долго-долго через Sante, было светло и тайно. Ночью Дина меня утешала на Place Monge.
В воскресенье работал у Карских. Стихи. Гегель, светлый свежий день. Ебля, но без спуска. Все же очень высокие дни. Мило ссорились с Диной на Port-Royal.
Суббота, с утра дождь и солнце. Высокие переговоры с Заковичем о Боге, о поисках устремления силы в Боге. Пешком в Кламар. Жалость и дружба Андреева ко мне, светлая семейная атмосфера.
Дома скандал с Диной. Полетел к ней за тетрадкой, она меня дико била по лицу, затем ругались, плакали, я просил прощения. Были в кинематографе, ели mille-feuille и видели возбудительнейшую широкопиздую красавицу.
В пятницу работал. Был на докладе Вейдле, не имел успеха, но познакомился с Берберовой. Красивая и милая, золотая бабочка на розовой кофточке. Все они дураки"
.

Или вот из писем:
"Во-первых, повторяю тебе прямо с обидой, с глубоким огорчением, что я совершенно не буйствую, что Пуся и Ира - два говна, которые ничего не видели и не поняли; было такое время, длилось недолго, но они вели себя так некорректно и так дико сплетничали, что я перестал им что-либо рассказывать. Бил я только раз какого-то армянина, и то в ответ на вопль Иры, к которой он пристал..."

На этом сходство Поплавского и Лимонова не заканчивается. Из Эдички нью-йоркского периода Поплавский превращается в сторонника идеологии молодых волков, призванных свалить одряхлевшие империи:
"Персидские цари, по многочисленности войска, имели обыкновение не считать, а мерить его на версты тогдашние, но это было рабское быдло, и когда босые македонские хулиганы увидели это быдло, то кривошеий Александр засмеялся: "Разве это люди, солдаты, личности!" - толкнул лапой, и повалилась персидская декорация, и трава не растет там, где царей в их золотых палатах даже видеть не полагалось, "дабы не умер от счастья".
Не забывается при этом и серьезнейшее отношение к собственному телу. Лимонов упорно качался во время отсидки, Поплавский регулярно посечает гимнастические залы:
"Я вообще люблю на себя смотреть в зеркало, думая о том, как когда-то, до открытия гимнастики, я был узкоплеч и белесоват и как я теперь нравлюсь всем без исключения, и это несмотря на невроз".

Ну и чтобы окончательно завершить сходство, в романе мельком упомянут вот такой случай: "Князь Ширинский-Шихматов заказал мне национальный гимн, были Болдырев и Варшавский, горели лампады, и было тепло сердцу. Говорили о многом". Между прочим, упомянутый в этой дневниковой записи Варшавский в своей книге "Незамеченное поколение" писал о том, что князь Ю.А.Ширинский-Шахматов, по прямой линии потомок Чингизхана, бывший кавалергард и военный летчик, в эмиграции шофер такси, стал первым проповедником русского национал-большевизма. Если бы Поплавский все же взялся за этот заказ, сейчас Лимонов мог бы ходить на митинги, распевая гимн на слова Поплавского.

Но вернемся к Татищеву. Татищев тут же влюбляется в Дину, она отвечает ему взаимностью, но не может бросить несчастного Поплавского. Мексиканский сериал, страсти по переписке. Поплавский справедливо назвал это "религиозной проституцией из сострадания". Все трое пытаются развязать узел, сохранив при этом добрые отношения. Вот характерный кусок из их переписки:

Б.Поплавский - Д.Шрайбман
Из писем сентября 1932

"С Николаем я вчера провел весь вечер и он, признаться, меня огорчил, у него был какой-то торжествующий вид, ему кажется, что все уже устроено... <...>
Татищев меня, повторяю, обидел своим торжествующим видом, он ребенок, в общем. И не понимает до сих пор важности наших отношений. То, что я сказал ему, что не буду мешать ему видеться с тобой и постараюсь, чтобы ты его полюбила, он воспринял так: "Ты в общем, как отец, выдаешь свою дочь за меня". Как будто мне это легко и не больно и я, как отец, совершенно равнодушно к тебе отношусь".

Н.Татищев - Д.Шрайбман
Из писем сентября 1932

"Получив письмо, сообразил, что в четверг я тебе неясно написал. Я не дал понять, что Борис и я теперь не только друзья, но союзники. Что он хочет того же, что и я, то есть чтобы ты была со мной (хотя просил меня тебе об этих разговорах не сообщать, пока не поговорит с тобой). На этой почве и произошло мое с ним объединение. С его стороны это так серьезно, что никаких сомнений не вызывает".

Д.Шрайбман - Н.Татищеву
Из писем сентября 1932

"Представляешь ли ты тебе точно, как больно Борису? Кажется, я много раз пыталась тебе объяснить, что отношения его ко мне, так же, как и мои к нему, очень сложные. <...> Я не хочу выходить замуж за тебя, так же, как и за Бориса.
И Бориса так же не оставлю, как и тебя.
Понимаешь ли ты, что Борис у меня на совести, что это дело моей жизни <...>, ибо нет ребенка более несчастного и обиженного, который на пороге жизни и которого надо за руку вести в жизнь. <...>
У нас есть обязанности в жизни. У тебя сын, у меня, как видишь, тоже сын. Не забудь, что в наших отношениях Борис не отец, а сын, болезненно ищущий свою мать".


Два великовозрастных ребенка с радостью приникли к женщине, которая мучительно пытается играть мать для них обоих. Оставим фрейдово Фрейду, но это же детский сад какой-то. Все эти "ты никому не говори, что я тебе рассказал, что он мне рассказал", торжествующие интонации, плач в жилетку. А еще Татищев рассказывает про свою масонскую ложу, а Поплавский - про занятия каббалой.

В конечном итоге Дина все же выходит замуж за Николая Татищева. Поплавский находит утешение в новой любви (Наталья Столярова тоже бросит его, уедет в СССР, скрываясь от французской полиции, поскольку она работает на ГПУ и причастна к похищению генерала Кутепова, но это совсем другая история). Потом Поплавский неожиданно погибает от передоза. У Дины рождается сын Степан, она мучительно осознает происходящее, и Николай уже не кажется ей безупречным идеалом. Она записывает в дневнике: "Что будет со Степаном? Могу ли я надеятся, что Николай никогда с ним не расстанется, что он будет беречь его, что он серьезно отнесется к его воспитанию? Боже мой, излечи его от легкомыслия. Дорогой мой ребенок, какова будет твоя участь? Страшно думать, что Николай его передаст Бете и забудет о неи, как о Диме. Господи, спаси и сохрани его от этого". Бетя - это Бетти Шрайбман, сестра Дины. Написано в 1935 году. А вот 1940-й: "Как ужасна будет судьба детей, когда я умру. Я могу умолять сколько угодно: "Котенька, не забудь". И он даже "не даст себе труда" услышать. Как просила я его отправить детей домой и выписать к ним мать. И что же, он неизвестно зачем выписал сюда Бетю". Про смерть - это потому что Дина умирает от туберкулеза. У них с Николаем к этому времени уже двое детей - Степан и Борис.

Дина умерла в том же году. Вот ее последняя запись в дневнике: "Господи, благодарю Тебя и вручаю Тебе детей моих любимых, умудри их сердца и не дай им погрузиться в эгоизм и сон. Открой их сердца и глаза, о Господи, не остави детей моих, как Ты не оставил меня. Выведи их на путь жизни должный и ясный. Да будет воля Твоя". Николай Татищев пригласил священника для отпевания. И тут выяснилось, что "графиня Татищева" была некрещеной еврейкой, дочерью кишиневского раввина. Она собиралась креститься, но в 1938 году ждала приезда родителей, и решила отложить крещение. "Я не смогу начинать свою христианскую жизнь со лжи - утаить от родителей такую вещь. А сказать им, что я христианка, - это значит их убить. Пусть они приедут, мы попрощаемся и расстанемся, уж, вероятно, навсегда". Это записано со слов ее мужа священником Борисом Старком. Несмотря на это он совершил полный чин отпевания по православному обряду.

А детьми стала заниматься Бетти. Она любила детей, любила сестру, и перенесла эту любовь и на Николая. Из дневника Бетти: "Я твоих детей не покину, да и мои они уже, я буду о тебе заботится, и даже если я и впредь буду тебе нравиться как женщина, на самом деле, то я к твоим услугам, когда тебе нужно будет". Так оно, в общем, и произошло. Они прожили вместе два года (этот дневник уже совсем невозможно читать, настолько он личный), а в сентябре 1942 года немцы ее забрали. Она скончалась в концлагере в том же году.

В октябре 1942 года в жизни Николая появилась еще одна женщина, Мария Граевская. Кажется, она была подругой Бетти. Записи в ее дневнике идут все по тому же кругу:
"Каждый из нас понимает, что и физическая близость между нами неизбежна.
<...>
Бетя моя прекрасная, моя сестра по страданиям, не хочу я его у тебя отнять, ты это знаешь, но он мне стал так близок, что я спятаться хочу у него на груди, я чувствую его дыхание. Если он страдает, мучается физическиот твоего отсутствия, если плоти его нужна женщина, я не хочу, чтобы он изменил тебе, я не хочу, чтобы он что-то твое отдал другой, пусть лучше он меня возьмет".
<...>
А что если он опять, то есть его тело - но ведь это он - если он опять попадет под влияние этой самки дактило! Он говорит, она, остановив его, покраснела, побледнела, - а как меня всю в холод бросило при его рассказе!
<...>
Мой дорогой Боб, мой прекрасный Степушка! Да, а третий ребенок, что с ним делать, с отцом-то? Я его также люблю"
.

Кажется, Николай обладал даром притягивать женщин, пытающихся в любви реализовать в первую очередь материнские чувства. С Марией, кстати, все закончилось не менее трагично. Они долго прожили вместе, а в конце она сошла с ума, провела годы в психиатрической лечебнице и в конечном итоге повесилась в собственном доме.

А помните, у Николая была первая жена, Софья? Он ее тоже не забыл. В конце 1945 года он писал своей матери:
"Между прочим, где находится Софья Андреевна (моя ex-жена), уехала ли она в Америку или еще в Париже и если да, то где? Я избегаю встречи с ней и потому не хожу в те места, где она может оказаться (в церковь на Daru), а если узнаю, что она в Америке, все кварталы Парижа снова окажутся для меня открытыми".

В общем, женщины его любили и жалели, и при этом им трагически не везло с судьбой. А что он сам об этом думал, я не знаю. Возможно, ему просто хотелось спокойствия и комфорта. Чаю с молоком.

А книга на самом деле замечательная. Там совсем не только про Николая и его женщин.
Subscribe

  • Гиганты

    Из Википедии: Георгий Владимирович Вернадский (20 августа 1887 — 12 июня 1973) — русский и американский историк-евразиец, сын Владимира…

  • Гуляя по парку,

    ... можно наткнуться на удивительные вещи.

  • Импортный товар

    Посреди большого-большого Бронкса есть большой-большой Ван-Кортландт-парк - фактически это лес. Сквозь парк проходит Кротонский акведук, который с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

  • Гиганты

    Из Википедии: Георгий Владимирович Вернадский (20 августа 1887 — 12 июня 1973) — русский и американский историк-евразиец, сын Владимира…

  • Гуляя по парку,

    ... можно наткнуться на удивительные вещи.

  • Импортный товар

    Посреди большого-большого Бронкса есть большой-большой Ван-Кортландт-парк - фактически это лес. Сквозь парк проходит Кротонский акведук, который с…